Альмира Исмаилова: Рецензия на роман Михаила Земскова «Когда Мерло теряет вкус»

Мы сами отталкиваем казахстанское. Оно не вяжется в нашем сознании со словами «органичный» и «натуральный». Особенно это относится к кинематографу и литературе. Выплыв из кризисных 90-ых потерянными и дезориентированными, мы с удивлением поняли, что мы уже существуем отдельно от уютно-закатанной советской действительности, в гениях которой можно было легко затеряться. Мы, как тетка-реквизиторша, случайно, раньше времени попавшая в луч прожектора, которая уносила ненужный предмет со сцены на ЗТМ, но в итоге оказалась в центре всеобщего внимания: и убежать стыдно, и отыграть страшно. Приходится с испуганными глазами пятиться назад, что никак не вяжется с происходящим. Не вяжется, потому что с нами происходит и сейчас, а хотелось бы, чтобы не снами? Мы же привыкли, чтобы прогресс двигал кто-то другой, кто-то, кто знает вкус. А мы-то причем? Мы вообще забыли, где мы живем и что едим и пьем. Макдональдс помог. Все обрело рафинированную нейтральность, которую забываешь, только ее попробовав. Вот и «Мерло» действительно потеряло вкус.
Человеческая память — странная штука. Мы запоминаем вкус мороженого и запах грибного леса, рекламные слоганы и количество любовниц Хосе Луиса из «Санта-Барбары», но иногда совершенно не помним имена своих одноклассников и какого цвета глаза у мамы. Про память, на мой взгляд, книга Михаила Земскова «Когда Мерло теряет вкус». Память как душевное состояние каждого из нас. Будто есть состояние «память», а есть «непамять», некое забытье, когда она уже не нужна или не существует. Герой романа Егор, приезжая в город своего детства и юности, уже не плывет по волнам своей памяти, он разгребает остатки того, что от нее осталось.
И «Измени жизнь к лучшему!» уже не кажется безобидным рекламным слоганом, фраза становится кнутом, ударяющим по затылку Егору, Наташе и Дэну, заставляя выбирать концовку. И всем хочется хэппиэнда, а его на всех не хватает. Вот и деремся друг с другом, а когда понимаем, что уже нет никого, то начинаем колошматить себя самих. Доходим до внутренней сути – глядь, а ее-то уже и нет. Как сказал классик,«..И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. …И, значит, остались толькоиллюзия и дорога». Дорогу к самому себе выбирает Дэн, тропой любви пытаются идти Наташа и Егор. Куда приведут каждого из них эти пути, автору пока неизвестно, но удовольствие самого процесса никто не отменял. Не строим иллюзий, просто идем.
На определенной полочке в мозгу лежат наши юношеские пластинки, кассеты, мысли и желания. И Егор, разбирающий свой ящик письменного стола, это каждый из нас, вернувшийся на несколько деньков в родительский дом. Этот отголосок тоски о юности спустя несколько строк накрывает безудержной волной ностальгии под звуки нестареющего голоса Цоя. Этой аллюзией на нашу жизнь пропитана вся ткань произведения. Сами герои в их теперешнем состоянии как намек на то, что прежняя, другая жизнь была более смыслообразующей и полнокровней. Люди уже не живут в городе детства они просто «несут куда-то свою заботу», а город взросления превращается в «интерпретацию интерпретации». Вообще все в этой нашей, наполненной бесконечной волокитой, жизни превращается в трактовку того, что уже было создано до нас. Гении умирают, остаются только далекие отпрыски Левия Матфея, уже не помнящие оригинала за разгадыванием всевозможных толкований. Роман завершается явлением купидона, божества, которое «земнородную душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает», что, возможно, и нужно современному человеку, чтобы перезагрузиться и вновь начать движение вперед.